сделал самый кроткий вид, какой только умел, пряча растерянность. Догадки свои он оставил при себе и твердо понял одно – все потуги раскопать подробности всеми старательно замалчиваемого скандала с «рыжим волком» и причины ухода Айенги из Скарбора не принесут добра – никому.

Йэстен не мог объяснить, но чувствовал – если он продолжит упорствовать и, как сказал старик Моур, «совать длинный нос и распускать уши», он рискует потерять дружбу и расположение очень, очень многих. Наверное, и самой Айенги тоже. И поэтому даже так мучивший его вопрос предпочел постараться забыть. А что у старого Моура по юности, как и у его отца Эйнара, были огненно-рыжие волосы, узнал чисто случайно.

Время катило себе неостановимо – отцвел в глубине морозной зимы огненный цветок Йоля – празднество вышло шумное, и пир Йэстен запомнил надолго: с медовухой, моченой брусникой, кабанятиной над очагом, с тетеревиным мясом в кедровых орехах и прозрачной, напластанной тонко-тонко, так, что мясо стало напоминать перламутровые ломтики лунного света, сладковатой нельмой, которой никогда раньше не пробовал. С полными любого – только успевай пробовать! – питья, от густых медовых морсов и взваров, до пива, эля и медовухи. С песнями – сколько ни живи со снерргами бок о бок, всех их никогда не переслушаешь. С необъяснимым чувством, что жизнь – вообще вся, любая, каждого из собравшихся – неимоверно хрупка и лежит, точно самоцветный сияющий камень, в холодных ладонях зимы. Йэстен наконец-то понял, о чем таком говорил Силас, пытаясь объяснить главную задачу искусства аргшетронд14 – он объяснял что-то о вращающемся хрустальном шаре, которому нужно не дать упасть… Йэстен, слушая долгую, печальную вису, сложенную Вильмангом, понял это по-своему: не дать погаснуть и сделаться неотличимым от снега. Пусть горят золотом и многоцветьем радуг буйные, непокорные жизни, пусть бьются в сердцах песни, пусть пылает огонь в очагах, пусть все вот это – от старого ворчливого деда до крохотной девчонки в льняных пеленках – будет. Всегда. Здесь. Везде. Только пусть не затянет все равнодушием одноцветия, пожалуйста… когда Йэстен поймал себя на том, что по щекам у него катятся самые настоящие слезы, прятать он их не стал – пусть все решат, что это от песни, да.

И отгорел Йоль, и сменилось еще две луны, и схлынули снега, обнажая рыжие от прошлогодней травы долины и горные перевалы, и вскрылись бурные реки, несущие мутные воды с гор к морю – в половодье мальчишки катались на плотах и лодках там, где по лету станут поджидать в травах куликов, и ловить их для супа

Зеленые травы прошили луга и лесную подстилку, опали взбудораженные паводками реки, ушла лишняя вода. Воздух звенел от пчелиного жужжания и песен птиц.

Скарбор, как весь Ак-Каран, пережил длинную, казавшуюся нескончаемой, зиму. Старый Моур, хоть и зимовал как медведь в берлоге – почти не выходя наружу, щурился на солнце, стоя на пороге – каждый день все дольше. Блеклые глаза, руки подрагивают – а живой. Живой! Все-таки не настолько он был слаб, как того боялись близко знавшие его. Йэстен украдкой переводил дух – северная зима оказалась непростым испытанием, но они ее одолели, пережили, запомнили – все вместе.

Скай, не отваживавшийся на дальние полеты в морозное время, целыми днями плескался в небе, как щука в озере – когда один, когда со всадником, тоже истосковавшимся по небу.

Оба – и дракон, и всадник – продолжали постигать руны.

А молодежь Скарбора – того особого возраста, когда нельзя еще сказать, что это юноши и девушки, но и детьми уже не назовешь – стала собираться в двух дальних домах на отшибе, за городской стеной, у самого леса.

А с ними и взрослые: поперву Йэстен не мог понять, почему именно эти люди, а не другие: Айсвар и другие старики, что обычно просиживали шаровары на лавках подле конунга, как ни приди в Чертог. С ними почему-то и воины дружины: Вильманг и Хакон, и Олло, и Хельги, и остальные мужи, исполненные самого расцвета сил. И при том мужи сменялись – а вот старики точно прилипли к ребятам. Сами, что ли, в юношество впадать стали? Это с парнями – мужи и старики.

А с девочками ходили в дома у леса жены и старухи, и лекарка Халла, и шаманка Сигрюн, и Дагню, что лучше всех умеет ткать, и Эмла – мастерица взбивать масло, и… всех не упомнишь, да Йэстен и не пытался. Ломал голову – что же такое интересное происходит?

Подростки, которых в эти дома отправили, ходили с видом гордым и загадочным – девочки тут от мальчиков не отличались. От тех. Кто младше, стали держаться наособицу, а младшие смотрели на них со смесью восторга, недоверия и чего-то вроде испуга – хотя вчера только, казалось, всей компанией играли вместе! Для чего ж собрали молодежь нынче в этих домах, да на отшибе, да у кромки леса?

– Это какой-то обычай, да? – догадался Йэстен, и ему подтвердили: Посвящение это.

– Посвящение?

– Да, – пояснила Айенга. – После которого они, эти ребята, выйдут уже не детьми ко всем остальным, а взрослыми. Мальчики сделаются мужами, и станут носить оружие, а девочки наденут наряды незамужних дев, к ним теперь можно будет посвататься, и с детской беспечностью уйдет же и детская бесправность – теперь их слово станет словом взрослых, и будет иметь свой вес на тинге. Так принято у людей горскун – так заповедали сами Хранители: Онгшальд, Мантир и Мальям, старшие над прочими Хранителями.

Тут бы Йэстену и спросить о Хранителях – как-то так вышло, что он даже не спросил ни разу у новых друзей, а сколько вообще богов правит путями своих детей в Ак-Каране?

Но юношу взволновало и озадачило совсем иное – само посвящение.

О, сколь долго он обдумывал услышанное!

Подолгу просиживал, молчаливый, у очага или же под весенним небом, забравшись, по прежней своей привычке вместе со Скаем куда-то, где нет людей – все еще зябкие сумерки не особенно досаждали им, и после лютой, долгой зимы весна казалась благословенно теплой.

На небе вспыхивали звезды – и аргшетрон, и дракон привыкли к ним, иным, чем над Кортуанском, и выучили новое расположение Драконьего Глаза, и Большой Повозки, и Бабочки, и прочих больших созвездий. И звезды новые, те, что не видны из южных земель Йэстен теперь находил безошибочно. Йэстен смотрел в небо и думал – я знаю звезды в небе и травы, деревья и всякую живность на этой земле. Я знаю этот фьорд – немногим хуже тех, что вырос здесь. Я виден нэтанов и ниутэ в их ручьях и озерах, я отваживал троллей солью на хлебе, я играл по ночам для пляшущих попрыгушек-иръян, о которых все знают, но почти никто не говорит. Я научился фехтовать по-северному, ходить на лыжах, ночевать в снегу и рыбачить, когда лед сковывает реки. Я умею многое из того, что умеют и знают снеррги – и спасибо друзьям моим за это. Да что там, я знаю даже тайное рунное письмо, что не всем горскунцам-то дано. Да только вот весит ли что-то мое слово?

Чтобы говорить – и тебя слушали – всем в свое время положено пройти Посвящение. Тогда – как там говорит Айенга – с беспечностью детства уйдет и несерьезность детских слов? Прошел свое посвящение – говоришь на тинге, носишь меч, ходишь в море, строишь дом и берешь в жены деву, что по нраву тебе и которой пришелся по нраву сам. Станешь – один из тех, чье слово важно!

Я не был ни на одном тинге, кроме того, когда назывался еще чужаком и гостем – но захочу ли я проверить, станет ли мое слово важно этим людям, когда приключится что-то… что-то?

Йэстену не хотелось об этом думать, да вернулись по весне его мрачные темные сны – те. В которых идет с горы муж с долгой, то ли седой, то ли попросту светлой, бородой, и прижимает, точно драгоценное дитя, к груди книгу. В какой-то миг сделалось ясно Йэстену – это книга. Да, книга, не просто сверток – и книга могучая. Словно писали ее рунами могущества – а не простыми знаками, что не таят в себе силы.

Йэстену делалось тревожно от этих снов – зима кончилась, благоухала весна вокруг, наливалась изумрудным соком трав земля, скоро весна расцветет окончательно и сделается летом – как девочка делается